Наконец он отложил лупу в сторону, вынул платок и протер стекла очков.

— Какой мерзавец, какой потрясающий мерзавец! — произнес генерал тихо. — Это… Признаюсь, я не могу понять. Это какое–то болезненное любование своим зверством. Людоед!..

— Это — садизм, — сказал Горяев и сжал зубы. — Вот у такого молодчика побывала в когтях наша молоденькая разведчица. И, представьте, улизнула.

— Да–а! — генерал откинулся на спинку кресла. — Оч–чень интригующие снимочки. Садитесь, Владимир Георгиевич. Сейчас я познакомлюсь с личным делом, но я сперва хотел бы узнать историю этих снимков. Как они попали к вам?

— Разрешите, товарищ генерал, рассказать вам всю историю. Она не займет много времени. А документы… документы не всегда дают точное представление о человеке.

— Вы знали Стожар лично?

— Да, она окончила краткосрочные курсы, которыми я руководил.

— Ага! Ваша воспитанница. Почему же вы сразу не сказали, Владимир Георгиевич? Это другое дело! Пожалуйста, слушаю!

— Двадцать третьего июня, на второй день войны, я вылетел на юг с особо секретным заданием.

— Знаю, — кивнул головой генерал. — Я сам рекомендовал поручить это дело вам.

— Среди других документов, с которыми мне пришлось познакомиться в первые же дни после прилета в крупный город на юге, — продолжал Горяев, — я встретил личное дело студентки третьего курса пединститута Оксаны Стожар.

Горяев затянулся дымом и умолк. Прищурив глаза, он следил, как генерал листает бумаги в папке, знакомясь то с одним, то с другим документом. И Горяеву вспомнилась сцена первой встречи с будущей «Ласточкой», вспомнилась ярко, со всеми подробностями.

…В кабинет вошла красивая, хорошо сложенная девушка в нарядном шелковом платье и туфлях на высоких каблуках. Протянула пропуск и неторопливо села на предложенный стул. Светлокарие глаза ее смотрели куда–то в сторону и казались пустыми, словно у слепой.