— Скажите, с вами что–то случилось? Несчастье?

— Нет. Я немного задумалась, простите… Жду ваших вопросов.

Голос тихий, покорный, бесцветный.

— О чем вы думали?

— Это личное, сугубо личное.

— А все–таки?

В глазах Оксаны неожиданно отразились боль и протест. Она вспыхнула, строго посмотрела на Горяева. Зачем он спрашивает? Ведь она уже объяснила, что это ее личное, сокровенное и не имеющее никакого отношения к делу. Но седой человек упрямо и требовательно смотрел в ее глаза, словно намекая, что в этом кабинете нужно отвечать на все вопросы.

— Хорошо, скажу, — наклонила голову девушка. — Полчаса назад я проводила на фронт дорогого мне человека. Я думала о нем…

Она говорила спокойно, с достоинством, и только таявший на щеках румянец выдавал ее волнение и девичью стыдливость.

— Попрошу отвечать более определенно. Этого человека вы любите, он ваш жених?

В голосе Горяева не было сочувствия. Готовя новые испытания для девушки, он задал вопрос нарочито грубоватым, бесцеремонным тоном. Он ожидал, что Оксана снова вспыхнет и чего доброго разрыдается. Если бы это произошло, ему оставалось бы только произнести слова утешения, извиниться и, отметив пропуск, проводить ее из кабинета. Ему нужны были волевые, мужественные люди. Только им он объяснял цель вызова.

Но Оксана не заплакала. Вместо ответа она кивнула головой и твердо сжала губы; в глазах появился сухой блеск. Для Горяева это было хорошим признаком. «Девушка с характером, — отметил он про себя. — Любит, страдает, изнемогает от горя, но, наверно, не плакала, когда прощалась с любимым. Держится. Молодец! Такие мне и нужны».

Он спросил у Оксаны, не случалось ли ей совершать героические поступки. Девушка иронически усмехнулась одним уголком рта и отрицательно покачала головой. Горяев уточнил: героический поступок в данном случае нужно понимать широко. Речь идет о любом происшествии, в какой–то мере связанном с риском для жизни и потребовавшем смелости, выдержки.