Опасаясь, что в такую погоду партизаны могут напасть на отряд, майор Гротенбах лично проверял усиленные посты охраны, расставленные вокруг села. Днем и ночью по улицам ходили облепленные снегом патрули. Днем и ночью на кухне в доме местного священника, занятом под штаб (священника заставили перейти в соседнюю хату), пылал в плите огонь. Механики то и дело заливали кипяток в радиаторы двух стоявших у ворот танков и прогревали моторы на холостом ходу.
Все эти меры предосторожности были разумными, вполне оправданными, но чрезмерное беспокойство майора Гротенбаха не могло остаться незамеченным и как–то невольно передавалось его подчиненным. К концу третьего дня нервы каждого солдата и офицера напряглись до предела.
Не успевал окоченевший солдат как следует отогреться в хате, выпить горячего кофе, как ему снова приходилось отправляться в наряд. Два часа, проведенные в кромешной тьме на морозном, пронизывающем не только тело, но и душу ветре, казались вечностью. Никто в отряде не высыпался по–настоящему, у многих оказались обмороженными пальцы на ногах, щеки, уши, носы. Особенно доставалось танкистам: по приказу майора члены экипажей поочередно дежурили ночью в машинах. Толстая броня защищала их от ветра, но мороз в танках ощущался сильнее.
Мерзкая, отвратительная, страшная погода!
Наконец, утром четвертого дня ветер начал утихать. Из разорванных туч выглянуло солнце и осветило девственно белую равнину. Вид тихих, пустынных, занесенных снегом полей действовал успокаивающе. Ночные страхи исчезали, нервное напряжение спало. Гротенбах отменил патрулирование по улицам и раза в три уменьшил количество сторожевых постов. Но желанный отдых еще не наступил: большие группы солдат и полицаев вышли из Сосновки по различным направлениям для проверки телефонных линий и устранения повреждений.