Ныне цэпэкэио переживает своего рода промежуточное состояние -- тибетцы называют его бардо, однако тот сон, который снится парку в перерыве между так называемыми бодрствованиями, отнюдь не ужасен: его заполняют привычные детские возгласы, стук домино и птичьи крики -- как ни странно, на птиц не влияют социальные катаклизмы. Есть и заметные положительные перемены: например, платное катание верхом, так что к упомянутым звукам прибавляется еще и цоканье копыт. Говорят, что скоро цэпэкэио будет реконструировать богатый концерн, владеющий вещевым рынком; бардо прервется, и взамен социалистического балагана построят капиталистический.

Воспоминания о детстве соотносятся, в основном, с несуществующими предметами: вот здесь стояло то-то, это было выкрашено по-другому, а вот этого я совершенно не помню, хотя по виду ему уже лет и лет. То же и канатка. Садясь в вагончик, вы прочно удерживаете в памяти мысль о "путешествии" -- она вдохновляла вас в детстве, и вы цепляетесь за нее, пытаясь вызвать давно растворившиеся ощущения, однако и вкус, и аромат у этой мысли другой; сия поразительная банальность, тем не менее, реальна настолько, что ее просто недопустимо игнорировать. В детстве, например, вы могли позволить себе путешествие по оврагу под канаткой, наслаждаясь разницей в ощущениях "там" и "тут" -- теперь "там" и "тут" навевает совершенно иные ассоциации, и чем дальше, тем не в лучшую сторону. Самая идея "путешествия" произвольно распадается на "путь" и "шествие" -- с течением лет вы улавливаете между этими словами некую прискорбную связь. Впрочем, груз мыслей мешает; утлый вагончик канатной дороги не приспособлен для перенесения тяжестей, тем более, что путь недолог -- я подсчитал, всего две сигареты, а ведь в детстве, скажете вы, -- да, в детстве все было по-другому, ну и Бог с ним.