— Боже мой, да вы ещё вдобавок и пьяный?! В такую жару! Покиньте меня, сударь, покиньте.

— Ваша светлость, Александр Михайлович, спасите.

— Покиньте меня. Впрочем, обождите. Не ради вас, ради дочери буду снисходителен последний раз. Похлопочу. Поищем вексельную книгу, раз в ней есть отметки, что ваши векселя оплачены.

— Всеобщая благодарность, ваша светлость, всего света, всего мира и меня, спасён! — Развозовский уже хотел идти.

— Но граф, Юлиан Викторович, взамен хочу попросить у вас услуги.

— Немедленно осуществлю.

— Вы — охотник?

— Страстный, ваша светлость!

— Мне надобно ружьё.

— На зайца или на волка, ваша светлость?

— А разве не всё равно? — спросил Горчаков недоуменно.

— Ружья бывают особые на зайца и особые на волка.

— Мне, голубчик, надо нечто среднее, скажем… на шакала. И не перебивайте меня! Вы пойдёте во французское посольство и скажете военному атташе, господину Леруа, по возможности без свидетелей: «Князь Горчаков страстный охотник».

— Впервые слышу, ваша светлость.

— Но, говорите вы, в России плохие ружья…

— Верно!

— И в Берлине я не нашёл хороших…

— Разрешите рекомендовать мастера, ваша светлость?

Горчаков продолжал строго:

— Не нашёл. Вся надежда на Париж. Вы, милостивый государь, вхожи в салон Гамбетты…

— Гамбетта — могущественный ум, ваша светлость, и метит, и попадёт! В президенты. Но вам налгали. Он не охотник, я это знаю точно.

— Затем вы скажете господину Леруа. Запомните слова: «Гамбетта! Его выдвинул и возвысил дух патриотизма, который горячо сказался в нём в годину испытаний его отечества. На него пал завет великого прошлого Франции, и это сообщило ему необыкновенное обаяние. Он горячий глашатай государственного величия Франции!» Тут вы передохнёте, а затем пониженным тоном скажете: «Канцлер, князь Горчаков, просит достать ему самое лучшее ружьё Франции»,