— Мне очень лестно это слышать, сударыня.

— Хотя в тридцать четыре года девушка, не вышедшая замуж, вполне может считать себя старой девой, и ей остается только писать книги…

— Сударыня! Мне не тридцать четыре года, а всего тридцать, и я не чувствую себя старой девой. Затем, насколько мне известно, ваш пасынок, а мой жених, капитан-лейтенант Ахончев…

— Простите меня, грешную, графиня, я спутала ваши годы с годами моего пасынка…

— Аполлонию Андреичу тридцать два, а мне, повторяю, нет тридцати, сударыня. У вас вообще странная манера разговора, хотя надо сказать, Берлин весь чрезвычайно вульгарен, это даже не Вена, не говоря уже о Лондоне. И если говорить о годах…

— Мне двадцать девять, графиня.

— А вашему покойному мужу было шестьдесят пять!

— И вот именно он, покойный Андрей Лукич, царство ему небесное, научил меня снисходительно относиться к людским слабостям: чванству, презрению к ближним…

— Давая этим ближним деньги под векселя по десять процентов в месяц! Развозовская встала и пошла к дверям. — Лаврентий! — крикнула она. — Где князь? Примет он меня или нет? — Вернулась и села, отвернувшись от Ахончевой.

Повисла пауза.

Ахончева первой возобновила разговор:

— О, господи! Отрекшись от мира, я многое не понимаю в нём, графиня, Только ваши книги связывают меня с миром, в них столько нежности, страсти к детям, к семейному очагу славян. Ах, как я наслаждаюсь ими! Над какой темой вы работаете сейчас, графиня?

При последних словах Развозовская повернулась к ней, ответила сдержанно:

— Славяне в Австрии… чехи, поляки, русины… многие вопросы так темны, так не разработаны…