Время шло. Канышу исполнилось пятнадцать лет. Это был уже не тот мальчишка, который, приехав три года назад в уездный город, растерянно озирался по сторонам. Ростом он настоящий джигит, худощавый, стройный. Он больше не бреет голову наголо. Волосы у него красивые, волнами. Под стать им брови — густые, длинные, они резко подчеркивают белизну его лица. Но большие глаза юноши выдают его возраст — они еще по-детски наивно смотрят на мир. Одевается он теперь по-городскому — уже не наденет шапку-ушанку из овчины и длинный чапан из верблюжьей шерсти. На нем пальто с отложным воротником и металлическими пуговицами. И китель у него настоящий, как у семинаристов. Модное галифе, хромовые сапоги. Летом в жаркие дни — шелковая рубашка навыпуск с вышитым пояском. Теперь Каныша не увидишь среди резвящейся на джайляу ребятни. Он подолгу засиживается со старшими за достарханом

Увлечение музыкой, особенно пением, не проходит у него с годами. Через всю жизнь пронесет он любовь к народным мелодиям. Часто в часы досуга, после многочасовых научных заседаний или на привале геологических походов он будет предаваться игре на домбре или напевать любимые мотивы. Его увлечение пением оказалось настолько серьезным, что Каныш впоследствии смог помочь известному собирателю казахских песен А.В.Затаевичу — от него знаток музыкального фольклора записал двадцать пять напевов...

Наконец наступило лето 1914 года.

Из воспоминаний Н.Е.Алексеева:

«По окончании учебного года училище устроило выпускной вечер. На этом вечере К.Сатпаеву как отличнику учебы было вручено свидетельство с похвальным листом. Получив его, он, помнится, сказал: «Благодарю всех учителей нашего училища за вашу заботу и внимание... И я обещаю оправдать ваш труд. Постараюсь продолжить мое образование...» Жизнь показала, что он действительно оправдал наш труд. И нас, учителей своих, не забыл. Например, со мной он никогда не терял связи, даже когда стал президентом Академии наук республики...»