Нескончаемую минуту длилась тишина, не нарушаемая ничем кроме тихого позвякивания сбруи да хрипения загнанных лошадей. Зловещие фигуры всадников были неподвижны, их сомбреро надвинуты низко на глаза, а подбородки прикрыты полами черных плащей.

Над толпой трепещущих пеонов вознесся вздох, как будто все они выдохнули по сигналу, а затем можно было слышать только нервное шарканье множества ног.

А всадники все молчали, как каменные. Хэтфилду их замысел был предельно ясен: жуткий свет луны внушающий суеверный страх, дрожащие тени испуганных людей, группа всадников — зловещая, неподвижная — все это должно было вселять ужас в души пеонов и парализовать их рассудок, ибо несмотря на примесь испанской крови, они, по сути, оставались индейцами, со всеми присущими индейцам суевериями и безотчетным страхом перед неведомым. Смуглолицые жители прибрежных поселков не страдали недостатком физического мужества, они умели со стоическим безразличием смотреть в глаза смерти, без слова жалобы переносить ужасную боль. Но сейчас они столкнулись с чем-то таким, чего не могли понять, а потому — боялись. Сила их духа была подорвана, как и способность сопротивляться…

Раздался голос, резкий, властный, говоривший по-испански.

— Алькальд! Пусть выйдет алькальд!

Дрожащий мэр вышел вперед, шаркая ногами и с опаской поглядывал в сторону говорящего. Взгляд Хэтфилда тоже был обращен на всадника, который восседал на своем коне впереди остальных. Одинокий Волк всмотрелся — и глаза его расширились, челюсти сжались. а на скулах заиграли желваки. Он не мог поверить своим глазам: казалось, у этого человека нет лица! Нет лица в истинном значении этого слова. То, что можно было разглядеть между полями низко надвинутой шляпы и пышным платком на шее, не имело черт, это пространство было как-то стерто и размазано. На нем только пылали глубоко посаженные глаза. В этот момент много бы дал Хэтфилд за один луч солнечного света!