Когда они встретились снова, профессор изумленно хмыкнул: ногти ученика были не только вычищены, но и раскрашены огненным лаком.

"Капельдудка" никогда не приходил вовремя. Больше того, не предупредив профессора, он пропадал иногда месяцами. После таких перерывов он являлся обрюзгший и серый, точно человек, долгое время пролежавший в больнице.

- Командировка! - говорил он, освобождаясь от пальто быстрыми кошачьими движениями. - Одичал я на севере, Алексей Эдуардович... Водки нет, людей тоже... Пальцы дубовые стали.

В таких случаях профессор уходил в свой кабинет и демонстративно захлопывал дверь. В командировки он верил мало.

Горностаев был упрям. "Капельдудка" бесцеремонен. Он отворял дверь, залезал в кресло и говорил застуженным тенорком:

- Паскудная у меня специальность. Алексей Эдуардович, не верите? Ей-богу, ездил... теперь как часы буду ходить.

- Ну, знаете! - кричал, багровея, профессор. - Вы не ученик... Вы бродяга! Берите уроки у венских шарманщиков... Марта! Не пускайте больше Савелова!

Впрочем, и толстая эстонка Марта и сам профессор знали, что дверь перед "капельдудкой" откроется. Можно было не любить ученика за вульгарную речь, за привычку тушить окурки" о ножку рояля, за дурацкий портсигар с голой русалкой на крышке, но таланта оспорить было нельзя.

- Ездил я в Мурманск, - замечал "капельдудка" лениво, - гам в морском клубе разучивают ваш "Океан"... Оркестр человек на восемьдесят... Дирижер из военных... толково...

"Капельдудка" врал. Но Горностаев, как большинство искренних и резких, людей, плохо чувствовал лесть.

- Audiatur et altera pars! [Да будет выслушана и другая сторона!] говорил он отрывисто. - Чего вы замолчали? Ну, рассказывайте... Вы, монстр!

Не проходило и полчаса, как ясный гортанный голос трубы разливался по комнатам. Были у этого развинченного, потрепанного человечка и вкус, и темперамент, и страсть. И когда в особняке, разбуженном трубой, властвовал неистовый Вагнер, "бродяга" и "монстр" невольно превращался в Андрюшу.