Бюрль, мертвенно-бледный, снова опустился на стул. Лихорадочная дрожь сотрясала его тело. Майор, кружась вокруг него и стуча кулаком по столу, продолжал:

— Итак, ты проворовался, как писаришка, ради этой дылды!.. Если б ты крал ради матери, это бы еще куда ни шло. Но, черт возьми, красть казенные деньги и тащить их в этот вертеп — вот что больше всего меня возмущает... Скажи, пожалуйста, что такое сидит у тебя в башке, чтобы в твои-то годы выматывать себя с эдакой бабищей? Не лги, я только что сам видел, каким вы тут занимаетесь свинством.

— А ты ведь играешь в карты? — запинаясь, произнес капитан.

— Да, играю, гром меня разрази! — ответил майор, которого это замечание еще больше вывело из себя. — И я тоже гнусная свинья, потому что игра поглощает все мои монеты, и это отнюдь не к чести французской армии... Но, черт подери, я хоть и играю, но, по крайней мере, не ворую!.. Подыхай сам, если хочешь, мори голодом мать и малыша, но не смей трогать кассу и подводить друзей!

Он умолк. Бюрль продолжал сидеть, безмолвно уставившись в одну точку. С минуту только и слышны были шаги майора.

— И ни гроша за душой! — снова резко продолжал майор. — Представляешь ты себя между двумя жандармами, а? Подлец!..

Немного успокоившись, он схватил капитана за руку и заставил его встать.

— Ну, пошли. Надо немедленно что-то предпринять. Я вовсе не желаю провести ночь с этой штукой на душе... У меня явилась мысль...

В большом зале Мелани и служанка о чем-то вполголоса оживленно разговаривали между собой. Увидев обоих мужчин, Мелани решилась подойти к Бюрлю.

— Как? Вы уже уходите, капитан? — томным голосом протянула она.

— Да, он уходит, — грубо оборвал ее Лагит, — и я твердо рассчитываю, что отныне ноги его не будет в вашем мерзком притоне.