— Все это я знаю, мой друг, и верю твоей преданности, но пойми: капитан Темпеста должен показать всему миру, что он никого и ничего не боится, — возразила герцогиня.

— Это необходимо, между прочим, и для того, чтобы скрыть мой пол и мое звание, понял?

— Нет, падрона, я не могу этого понять, — резко проговорил араб. — Но убью этого поляка — вот и все!

— Я запрещаю тебе это, Эль-Кадур!

— Но, синьора…

— Приказываю тебе повиноваться, слышишь?!

Араб опустил голову, и из-под ресниц его полузакрытых глаз медленно скатились две крупные слезы.

— Да, — произнес он глухо, я забыл, что я раб, а рабы обязаны повиноваться.

Молодая девушка подошла к нему и, положив на плечо свою маленькую белую руку, задушевно сказала:

— Повторяю: ты не раб мне, а друг.

— Благодарю, синьора, — тихо проговорил араб, низко склонившись перед своей госпожой. — Я буду делать все, что ты прикажешь, но клянусь тебе, что размозжу голову этому турку, если он победит тебя!… Не можешь же ты запретить своему верному рабу отомстить за тебя в случае, если ты пострадаешь от руки врага?.. Что будет мне за жизнь без тебя!

— Хорошо, мой верный друг, если я умру, делай тогда, что хочешь… Ну, а теперь пора уходить. Скоро начнет рассветать, и тогда тебе трудно будет вернуться в турецкий стан. Иди.

— Иду, иду, синьора, и узнаю, куда девали синьора Ле-Гюсьера. Клянусь тебе в этом!

Они оба вышли из каземата и вернувшись на бастион, где все усиливался и усиливался гул колубрин и треск мушкетного огня.

Приблизившись к синьору Перпиньяно, руководившему мушкетерами, молодая девушка, превратившаяся опять в капитана Темпеста, сказала ему:

— Прикажите прекратить на несколько минут стрельбу: Эль-Кадур возвращается в турецкий лагерь.

— Слушаю. Больше ничего не прикажете, синьора? — осведомился венецианец?

— Пока больше ничего. Впрочем, вот что еще: не зовите меня, пожалуйста, синьорой, а называйте капитаном Темпеста. Я не хочу, чтобы еще кто-нибудь, кроме трех лиц — вас, Эридзо и Эль-Кадура — знал, кто я. Прошу вас этого не забывать.