Это был синьор Перпиньяно, приблизившийся к своему начальнику после того как заставил прекратить на время огонь.

— Нет еще, синьор, — отвечала она, подняв голову и взглянув на вопрошавшего.

— Но, по крайней мере, узнали, жив ли еще синьор Ле-Гюсьер?

— Эль-Кадур говорит, что жив и все еще находится в плену.

— А где именно?

— Этого ему пока не удалось еще узнать.

— Гм! Мне кажется мало вероятным, чтобы наш ужасный враг, не знающий пощады, оставил его в живых, раз он очутился у него в руках.

— Увы, и мне думается то же самое, поэтому у меня и тяжело на сердце. Скоро забрезжит утро, и молодой турок явится, как всегда, к нашим стенам со своим вызовом нас на бой. Я вернусь или победительницей или останусь в поле и тогда мои сердечные терзания прекратятся.

— Капитан, — почтительно произнес Перпиньяно, — позвольте мне, как вашему лейтенанту, выйти на поединок с этим турком. Если я паду, меня некому будет оплакивать: ведь я последний представитель графского рода Перпиньянов.

— Нет, лейтенант, я не допущу этого.

— Но турок в самом деле может убить вас…

По прелестным губам молодой герцогини пробежала улыбка презрения.

— Я покажу и туркам и вам, господам венецианским воинам, как умеет биться капитан Темпеста… Прощайте, синьор Перпиньяно! Поверьте, я никогда не забуду своего храброго лейтенанта.

Оправив на себе панцирь, она красивым жестом оперлась левой рукой на шпагу и стала спускаться с бастиона, в то время как пушки осажденных и осаждающих продолжали потрясать окрестности своим страшным ревом и своими беспрерывными вспышками освещали ночную тьму.

IV

Поединок.

Над покрытой дымящимися развалинами Фамагустой медленно восходил день. Необозримый турецкий стан начинал мало-помалу вырисовываться в лучах утреннего солнца во всех своих подробностях. Насколько хватало глаз, повсюду виднелись целые тысячи высоких разноцветных блестящих палаток, из которых одни, более крупных размеров, были увенчаны золотым или серебряным полумесяцем, а другие, поменьше и поскромнее, конским хвостом.