Когда открылась дверь и Богдана встала в ее черном проеме, Ростислав вскочил и, ступая по ногам пограничников, побежал к жене. Задохнулся от крепкого лесного воздуха, который все еще окружал ее невидимой тучей, трагически схватился за горло, словно бы стремился добыть из него какие-то необычайные звуки. Она слишком хорошо знала этот жест.

— Хватит паясничать, — сказала просто, — собирайся, уезжаем.

Умолк аккордеонист. Десяток солдатских глаз смотрело на Богдану с упреком.

Ростислав, который уже хотел было бежать за чемоданом, передумал, быстро подошел к Миколе, похлопал его по плечу:

— У вас что-то есть...

Повертел перед глазами парня холеной рукой, будто показывал ему заманчивый плод славы, добавил еще:

— Трудитесь...

Газик подпрыгивал на камнях, и пассажиров трясло в машине, будто картошку в мешке. Ростислав все время надвигался тяжелым телом на Богдану, она отталкивала его, старалась уединиться в самом дальнем уголке, но снова под колесо попадал круглый, как баранья голова, камень и снова бросало тяжелое тело Ростислава на нее, и он шептал ей в лицо с тревожной ненавистью:

— Почему так долго ходила?

— Что вы делали в лесу?

— Что он говорил тебе там?

— Ты думаешь теперь о нем. Он тебе понравился.

Она долго молчала, потом не выдержала. Когда Ростислав снова надвинулся на нее, она сказала громко, так, что услышал даже водитель:

— Если ты не умолкнешь, я остановлю машину и пойду пешком.

Он затих.

2.

Нынешним летом Гизелле ни с того ни с сего захотелось вдруг ехать на отдых в Югославию.

— Моя милая, — сказал ей доктор Кемпер, — для настоящих немцев не может быть лучше курортов, чем немецкие. Если уж ехать за границу, то в Италию. Но Югославия! Это дорого, и никакого комфорта.