- Что за слово - хам!

Петр усмехнулся нервно и досадливо, и спросил:

- Не нравится?

-- Не нравится, - спокойно сказала Елисавета.

С привычным подчинением мыслям и настроениям старшей сестры Елена сказала:

- Грубое слово. Осадок бессильного крепостничества в нем.

- Однако, нынче это слово - довольно литературное, - с неопределенною улыбкою сказал Петр. - Да и как ни назвать, дело не в слове. Мы воочию на бесчисленных примерах видим, что вдет духовный босяк, который ко всему свирепо-равнодушен, который неисправимо дик, озлоблен и пьян на несколько поколений вперед. И он все повалит, - науку, искусство, все. Вот типичный хам - этот ваш Щемилов, которому ты, Елисавета, так симпатизируешь. Фамильярный молодчик, благообразный Смердяков.

Петр пристально смотрел на Елисавету. Она сказала спокойно:

- Я нахожу, что ты к нему несправедлив. Он - хороший.

Обед кончился. Рады были. Разговор раздражал. Даже невозмутимая мисс Гаррисон несколько поспешнее всегдашнего поднялась с места. Рамеев, как всегда, ушел к себе, - на час заснуть. Молодые люди пошли в сад. Миша и Елена побежали вниз к реке. Так захотелось беззаботно бежать друг за другом, и смеяться.

- Елисавета! - позвал Петр.

Голос его нервно дрогнул. Елисавета остановилась. Старая липа быстро бросила на нее густую тень. Елисавета вопросительно поглядела на Петра, положила руки на грудь, - вдруг от чего-то забилось сердце, - и, обнаженные так стройны были руки. Прекрасные руки, - обаяние власти, - о, если бы внезапный порыв страсти кинул их на его плечи!

- Могу я сказать тебе, Елисавета, несколько слов? - спросил Петр.

Елисавета слегка покраснела, склонила голову, и тихо сказала:

- Сядем где-нибудь.

Она пошла по дороге к беседке над обрывом. Петр молча шел за нею. Они молча поднялись по отлогим ступеням. Елисавета села, и уронила руки на низкую ограду открытой беседки.