Щемилов слушал его, стараясь сдержать ироническую усмешку. Он сказал:

-- Да, мы с вами не сойдемся. Вам надо моцион на вольном воздухе делать, а нам еще жрать хочется, - не сыты.

Рамеев помолчал, и тихо сказал:

- Меня ужасает это одичание. Убийства, убийства без конца.

- Что делать! - усмехаясь, отвечал Щемилов. - Вам, небось, хотелось бы карманной, складной свободы для домашнего употребления.

Рамеев, с нескрываемым желанием прекратить разговор, встал, улыбаясь, протянул руку Щемилову, и сказал:

- Должен вас оставить.

Миша пошел было за ним, потом раздумал, побежал к реке, около купальни достал свою удочку, и влез в воду по колена. Давно уже он привык убегать к речке, когда печали или радости волновали его, или когда надобно было хорошенько подумать о чем-нибудь. Он был мальчик застенчивый и самолюбивый, и любил быть один со своими мыслями и мечтами. Холод воды, струящейся около ног, успокаивал его, и отгонял всю злость. Здесь, в воде, стоя с голыми ногами, он становился кротким и спокойным.

Скоро сюда же пришла и Елена. Она стояла на берегу, и молча смотрела на воду. Почему-то ей было грустно, и хотелось плакать.

Вода в реке тихо и успокоение плескалась. Гладкая была вся поверхность, - так и шла.

Елисавета с легким неудовольствием глянула на Щемилова.

- Зачем вы так резки, Алексей? - сказала она.

- А вам не нравится, товарищ? - ответил вопросом Щемилов.

-- Нет, не нравится, - решительно и просто сказала Елисавета.

Щемилов помолчал, призадумался, сказал:

- Слишком широкая бездна между нами и вашим братом. И даже между нами и вашим отцом. Трудно сговориться. Их интерес, - вы же это хорошо понимаете, лепить пирамиду из людей; наш интерес - пирамиду эту самую по земле ровным слоем рассыпать. Так-то, товарищ Елизавета.