К. Никаких, мой дружок. Оба аббата, о которых Я вам рассказывал, говорили, что люди не испытывают угрызения совести от вещей, вошедших у них в привычку.

П. Омерзительная порода! Бьюсь об заклад, что, пожирая нас, они еще смеются и шутят, как ни в чем не бывало.

К. Вы угадали. Но да будет вам известно к вашему утешению (если это только утешение), что эти скоты – двуногие, как и мы, но стоящие гораздо ниже нас, потому что не имеют перьев – поступают так же весьма часто и с себе подобными. От обоих моих аббатов я слышал, что все императоры, как христианские, так и греческие, не упускали никогда случая выкалывать глаза у своих родных и двоюродных братьев; что даже в стране, где мы живем, был такой, именуемый Простодушным, приказавший ослепить своего племянника Бернара. Но что касается поджаривания людей, так это самое обычное дело у этой породы. Мои аббаты рассказывали, что было изжарено более двадцати тысяч людей – только потому, что у них было свое определенное мнение, которое каплуну было бы объяснить затруднительно, да к тому же оно для меня не важно.

П. Очевидно, их жарили, чтобы потом съесть. К. Не решусь это утверждать, но, припоминаю, слышал ясно, что существует много стран, в их числе еврейская, где люди съедали друг друга.

П. Пусть так! Справедливо, чтобы такая порода сама себя пожирала, и чтобы земля была от нее очищена. Но мне, существу мирному, мне, никогда не делавшей зла, мне, кормившей этих чудовищ снесенными яйцами, быть выхолощенной, ослепленной, обезглавленной и изжаренной! Неужели с нами так поступают и в других частях света?

К. Оба аббата говорили, что нет. Они утверждают, что в стране, называемой Индией, более обширной, более прекрасной и плодородной, чем наша, у людей существует закон, уже тысячелетие запрещающий употреблять нас в пищу; что даже некий Пифагор, странствовавший среди этих справедливых народов, привез в Европу тот человеческий закон, которому следовали все его ученики. Эти добрейшие аббаты читали Порфирия Пифагорийца