Артык глянул на нее с укоризной:

— Тебе бы все шутить! А для меня каждый боевой подарок — книга с горящими письменами! — Он повернулся к Тархану: — Ты прав, сынок, подчас вещи умеют разговаривать. Каждая из этих штук, — он показал рукой на стену с оружием, — о многом сможет поведать и тебе, и детям твоим, и детям твоих детей…

— Они поведают, сколько крови ими было пролито! — не удержалась Айна.

— Не безвинной крови, жена, а грязной! Крови наших врагов!

— Будто пуле или клинку не все одно, какую кровь пролить.

— Полет пули, удар клинка направляло сердце, преданное народному делу!

Айна видела, что муж серьезен и сердится на нее за легкомысленные замечания, но ей уже трудно было свернуть с тропинки острословия. Обращаясь к Тархану, она сказала:

— Видал, как расхвастался? А ведь сам любит повторять, что похвальба — это гнилая веревка…

Артык хотел было обидеться на нее, но только вздохнул:

— Верно, жена, негоже мне хвастаться. Когда-то я и сам был — как ружье с взведенным курком. Нынче же и порох отсырел, и кремень поистерся, сколько ни щелкай курком — ружье бьет вхолостую…

— Вот, теперь плакаться начал…

У Артыка загорелись глаза, он вскинул голову:

— И все же я рожден не для того, чтобы сидеть сложа руки?.. С молоком матери впитал я в себя неукротимость! Покой — не по мне и не для меня! И если почует мое сердце, что делу народному грозит хоть крохотный ущерб, я снова — ружье с взведенным курком, готовым высечь искру! И если позовет меня народ на новый подвиг — я не промедлю и секунды!

На этот раз Айна смолчала. Впадая в пафос, Артык уже не способен был откликаться на шутки. Она даже, от греха подальше, поспешила покинуть комнату.

Артык со вздохом отхлебнул чай из пиалы, прищурясь, сказал Тархану:

— Ты не гляди, что мы с женой все шпильки друг дружке подпускаем… Это старая наша игра.