Навсегда запомнил Андрей последнюю мирную ночь и первое утро огромной, начавшейся от их рубежа войны. Шли они с Петруниным вдоль берега реки, проверяли наряды. Лейтенант казался веселым: обрадовался, что теперь не он один командир на заставе.

Все было тихо. Зловеще тихо. Оба, и Андрей и Петрунин, старались не показывать друг другу тревогу, томившую их.

Едва прошли к участку наряда Осинцева, очередь из автомата сухим треском прорезала тишину. И тут же над Бугом взлетели ракеты, ударил пулемет. Серия мин с воем и грохотом накрыла расположение заставы. Донесся голос Петрунина: «Товарищ старший политрук, сюда!»

На темной, подернутой утренними испарениями поверхности реки то ли островки, то ли копны сена: немцы переправлялись на резиновых лодках. С берега захлопали резкие, далеко разносящиеся над водой винтовочные выстрелы: подоспела тревожная группа старшины Ветрова.

Андрей подбежал к скрытой у сосны розетке, вызвал дежурного.

— Товарищ старший политрук, — раздался встревоженный голос. — Докладывает сержант Воловченко. Горит конюшня. Прямое попадание в питомник. Эвакуируем семьи начсостава... — Голос на секунду замолк. — Товарищ старший политрук, на проводе начальник штаба комендатуры капитан Богданов.

И тут же в трубке срывающийся высокий голос Богданова:

— Самохин! Самохин! Слышишь меня? Докладывай скорей, связь рвется каждую минуту.

Андрей доложил обстановку. Со своего места он видел, как над рекой хлещут огненные струи трассирующих пуль.

Грохот очереди заглушил голос Богданова. Две или три лодки, с шумом выпуская воздух, пошли ко дну, немцы посыпались в воду, донеслись лающие звуки команд, крики, снова все покрыли пулеметные и автоматные очереди.