В душе американца происходила борьба. Только что испытанное им волнение протрезвило его. Теперь он осознал всю непристойность своего поведения.

– Как? – прошептал он с удивлением. – Ехать ночью в такую ужасную погоду?

Миссионер, внутренне улыбаясь, спокойно заметил:

– Да, майор. Мне необходимо ехать. Для священника не должно существовать преград к исполнению долга. Бог говорит ему: «Иди! » – и он идет. Будьте же добры, не задерживайте меня и сообщите причину вашего посещения.

В эту минуту незнакомец, стоявший в углу и бывший до «их пор безмолвным, свидетелем происходившего, сделал несколько шагов вперед, снял шляпу и, кланяясь миссионеру, проговорил:

– Сеньор падре, позвольте объяснить вам цель нашего {прибытия, а также попросить у вас прощения за то, что я, хотя бы и невольно, стал причиной неприятной сцены, которая здесь только что разыгралась. Поверьте, если бы потребовалась моя помощь, я выступил бы на вашу защиту.

– Вы, милостивый государь, видите, что это было совершенно излишне. Господин комендант и сам сознает свою вину передо мной.

– Да, да, – проворчал майор, в эту минуту походивший на собаку, которой только что надели намордник. – Я вел себя как ирландская скотина, а не как истинный американец.

К чести майора надо сказать, что, хотя он и был чистокровным янки, то есть пьяницей, невежей и грубияном, вместе с тем он обладал некоторыми хорошими качествами: у него было честное сердце и при умелом обращении он оказывался добродушнейшим человеком.

– Слушаю вас, милостивый государь! – продолжал миссионер.

– Видите ли в чем дело, сеньор падре, – заговорил незнакомец. – Всего два часа тому назад я приехал из Галвестона и привез очень важные письма, которые хотел бы передать вам и вместе с этим попросить у вас маленькую аудиенцию.