На третьи сутки, в воскресенье, он позвонил Осмундсену по домашнему номеру, думая, что тот дома. Осмундсен взял трубку:

— Да?

— Это Карл Ланге.

Короткая пауза и снова:

— Да?

— Я уезжал на пару дней.

— И что?

— Я хотел узнать, нет ли новостей. Может быть, вы меня искали.

— Искал?

— Не заводите меня!

— Спокойно, Ланге, спокойно. Вы думаете, это я вам звонил, пока вы уезжали?

— Что вы имеете в виду?

— Только давайте не будем строить из себя полнейших кретинов. Где, говорите, вы были — в Халлингдале?

— Я не говорил…

— Хорошо, Ланге. Закон позволяет врать все время вплоть до суда, и даже там обвиняемый имеет такую возможность. Не могли бы вы позвонить мне завтра, сейчас я опаздываю.

Карл Ланге молча шваркнул трубку на рычаг, сказать ему было нечего. Его унизили, высмеяли, выставили дураком. Сволочь, подумал он, и выматерился про себя.

Он принял две таблетки. Потом подумал: что я с собой делаю? А он со мной что вытворяет?

С полчаса, пока не начало действовать снотворное, он метался по квартире как бешеный. Потом обессилел и присел. Осмундсен знал, что я дома. Он все время знал это. И он всерьез считает меня насильником, даже после всех наших долгих бесед.

Он снова вскочил, вспомнил, что записка так и висит на двери, пошел сорвал ее, не проверив, разворачивал ли кто ее. «Где, говорите, вы были? В Халлингдале?»

Он выпил еще таблетку, он хотел заснуть, отключиться, хотя было только начало дня. Потом лег в кровать и стал придумывать, что он завтра скажет Осмундсену, но мысли расплывались и ускользали. Усталость накрыла его с головой, она накатывала тяжелыми волнами, и в них мелькало лицо Осмундсена, спокойное и серьезное.