Он был враг. В глазах Карла Ланге он являл собой ходячий пример холодного рассудочного хамства власти. Его изложение протокола было тому блистательным свидетельством: он ни разу не соврал, но каждое слово было отвратительно тенденциозно.

Карл Ланге решил нанести ему новый визит.

Но вместо этого Осмундсен сам пришел к нему на следующий день в сопровождении того же дюжего полицейского, что и в прошлый раз. Они принесли его вещи. Он не предложил посетителям сесть, хотя они горой возвышались над ним, и ни о чем не спросил. Он сказал:

— Я как раз собирался к вам зайти.

— Да?

— Меня поражает, что вы до сих пор не показали мне пострадавшую девочку. Вернее, меня ей.

— Теперь, когда вы подстриглись и сбрили бороду?

— Такого случая ради в вашем ведомстве нашлась бы, я полагаю, накладная борода.

— Нашлась бы. Но вы еще и подстриглись.

— Это одна из моих привычек. Или вы боитесь рискнуть тем, что девочка меня не опознает?

На вопрос Осмундсен не ответил, а сказал:

— После пережитого девочка не в себе. Врач запрещает подвергать ее стрессам.

Карл Ланге помолчал, потом произнес:

— Понятно. Значит, вот почему. А почему вы сразу этого не сказали? Что вы все время играете со мной?

— Зачем все-таки вы подстриглись и сбрили бороду?

— Я вам уже объяснил.

— Из вашего ответа я ничего не понял.

— Я сделал это потому, что мне неприятно выглядеть похожим на сексуального насильника.

— Наверняка насильников без бороды больше, чем бородатых.

— Довольно откровенное замечание.

Впервые показалось, будто Осмундсен не вполне доволен собой. Что-то мелькнуло в его взгляде. Но он промолчал. А Карл Ланге сказал: