О, Гран-Шомьер! Ныне мы вспоминаем о нем, как о потерянном рае! Это чудное название немедленно вызывает в памяти Эрменонвиль, гроты Бернардена де Сен-Пьера, тополя Жан-Жака Руссо, человека возвышенной души. Там, в Гран-Шомьере, находили приют и покой чувствительные сердца.

Бог мой! Его следовало переименовать в «Таверну», когда в моду вошли толедские кинжалы и вывернутые коленки, а позднее в «Кабак». Я знаю одну вполне респектабельную компанию, которая последовательно называлась «королевской», «республиканской», а затем «имперской». Вот что значит уметь жить!

Когда каблуки обитателя комнаты коснулись пола, раздался звон бутафорских шпор. Спичка чиркнула по фосфорическому коробку и вспыхнула ярким светом.

Тем временем Ролан, добрая душа, говорил себе: «В Париже сотня, тысяча Маргарит… Какого черта я так расстраиваюсь?»

Свеча осветила довольно просторную мансарду, где все было перевернуто вверх дном. Посреди комнаты стоял Буридан, великолепный Буридан, высокий, стройный, с приятным и умным лицом. Средневековый наряд необыкновенно шел ему; бледность щек гармонировала с густой шевелюрой, растрепавшейся во время сна; на тонких губах играла ироническая улыбка; от всего его облика веяло суровой мужественностью.

И лишь по возрасту – на вид ему было лет двадцать пять – обитатель комнаты не годился на роль любовника Маргариты. Этот Буридан не мог быть ни сорокалетним узником, с горечью вспоминающим о минувшем, ни юным пажом герцога Бургундского, переживающим первую любовь. Он словно находился между прологом и основным действием пьесы. Однако восхищенный Ролан даже снял шляпу. Буридан взглянул на него и улыбнулся:

– Я бы предпочел видеть перед собой Маргариту, но вы – вылитый Готье д'Онэй! Меня зовут Леон Мальвуа. Который час?