Казаки о себе рассказывают, но и расспрашивать не забывают: кто такие? Чего ищете? Неуж в камнях богатство? Не верят. Золото, что ли, серебро? Романовский серьезно объясняет. Карпинский вглядывается в лица: какое разнообразие типов! Этот курнос и голубоглаз, тверской мужик, да и только, а этот бешено сверкает черными глазами, откидывает смоляной чуб — башкирин! Одеты все чисто, подобранно. На казаках кафтаны, бешметы — у большинства, конечно, малинового цвета — островерхие шапки. На казачках яркие сарафаны, на головах поднизки и волосники. Геннадий Данилович, увлеченно рассказывая, успевал украдкой строить глазки какой-нибудь девице — какой там! Холодом таким обдаст — держись. Толкает под столом Карпинского ногой: эк, мол, я их разыгрываю!.. Казачки и своему-то спуску не дадут, а уж с пришлым так просто дерзки...

А наутро проснутся — лошади вычищены, оседланы, рабочие накормлены, на столе завтрак ждет. Снова в дорогу!

К полудню солнышко начинает припекать, и манит к себе темная гладь Яика, но искупаться и подумать нельзя. Казаки даже громко разговаривать на берегу запрещают: как бы рыбу не напугать. По реке не то что пароходы — лодка не скользнет, разве что в путину; охранялась для рыболовства, и исключительно для него. И это была единственная в мире река, охраняемая с такой строгостью. Но зато уж и брали казаки тысячи пудов красной и черной икры, балыка, вязиги, рыбьего жира.

А на том ее берегу, на бухарской, как говорили казаки, стороне желтели пески, и Геннадий Данилович посматривал туда с тоской...

И вновь спешивались в сотый раз на день, а набрав образцов, присаживались на валун; Романовский закуривал папироску... вдруг толкал локтем:

— Вон, вон... по-над кустиком голубая головка... дудак!

А когда случалось проезжать по лугу, перечислял травы: