- Ты пойми, Ваня! - мужчина отнял от лица кепку и осмысленно взглянул перед собой сквозь слезы, обозначая в разводах сумерек широкое, хохляцкое лицо Горбаня. - Живу вот, копаюсь... дом, огород... Проснешься утром - тишина... А они там пусть хоть повыздыхают все, мне дела нет. Не трогают, и ладно. Я ради этой тишины... черту душу прозакладаю.
- А глаза чего прячешь, куркуль? - отзывается с насмешкой Иван из той пьяной майской ночи. - Кто ж тишины не хочет. Ой, в гробу как тихо! Лежи - не хочу. А он все по телевизору мордой светит, не насветился еще.
- Не узнаю вас, старший сержант, - холодно бросает капитан Безбородько и подносит к губам сигарету трехпалой ладонью. - Вы очень изменились за эти годы. Спиваетесь, одичали. Я помню вас совсем другим.
- Поймите, поймите, мужики! - мужчина умоляюще протянул руки в пустоту. - Я когда после всего сюда вернулся... на родину, значит, как бы... дом этот... заколоченный уже стоял, все давно померли... всё своими руками, до последнего гвоздя... Мне ж тоже... я ж это все понимаю... и деньги нужны... с голоду чуть не пухнем, земля у нас всегда говно была, батя вечно проклинал, не родит... Но лучше ж, чем в земле за собачий хрен, за политику...
- Держись, бляха-муха! - смеется Горбань. - Прорвемся. В тебе уже столько дырок - одной больше, одной меньше... Давай сюда стакан вдарим по фронтовой соточке!
- Это приказ, старший сержант! - чеканит капитан Безбородько, и в твердых его зрачках загорается знакомый бешеный огонь. - Выпейте и не дрожите, как заяц.