Несколько секунд мы неподвижно смотрели друг на друга, а потом (вот уж не ожидал) бросились в объятия, будто не видевшиеся много лет кровные братья.

— Сас-ша, проходи сюда, в мои апартаменты, — энергично подталкивал он меня через минуту в тесную каморку, устроенную за пластиковой ширмочкой.

Оставив возле стенда вместо себя переводчицу, он через несколько секунд вошел и, задев ногой мой стул, устроился на соседнем. Звук был чисто металлический, и я понял, что он носит протез.

Юджин медленно отодвинул пепельницу в сторону, поставил локти на стол, пристроил подбородок на сцепленные пальцы и какое-то время пристально изучал мое лицо, словно искал на нем знакомые черточки. Насмотревшись вдоволь, он глубоко вздохнул, снял с полочки нераспечатанную пачку «Честерфильда» и, сняв с пачки защитный пластик, вдруг, будто решившись на что-то радикальное, спросил на довольно корректном русском:

— А ты помнишь 68-й?

Да, я помнил. Я запомнил навсегда все, что было связано с событиями того времени. Впрочем, лучше все рассказать по порядку…

Часть первая.

«ИДИ И ИЩИ!»

Советский комитет солидарности стран Азии и Африки и Советский комитет поддержки Вьетнама выступили с обращением… Они призвали все миролюбивые и демократические силы еще шире развернуть массовые протесты против американской агрессии, увеличить сбор средств в помощь патриотам Вьетнама, препятствовать перевозкам войск и оружия для агрессоров

Камчатка, 1968 год. Глубокая ночь, то ли конец февраля, то ли самое начало марта, короче говоря, самая середина зимы. Описки нет, для Камчатского климата март — это зима, причем зима глубокая, как говорится, в самом разгаре. Длинный зеленый барак, одноэтажный, наскоро сколоченный из бруса и украшенный снаружи декоративной «вагонкой». Скупо светят две лампочки, подвешенные на вымазанных гудроном электрических столбах, но при их свете нельзя разглядеть ни номера странного дома, ни названия улицы, на которой он стоит.