- Здравствуй, Кэшель! Как поживаешь? - с почти царственной покровительностью проговорила, наконец, госпожа Байрон после безмолвного взгляда, показавшегося мальчику невыносимо долгим.

- Спасибо, мама, очень хорошо, - ответил он, стараясь не глядеть на мать.

- Садитесь, Байрон, - сказал доктор.

Кэшель вдруг забыл, как это делается, и беспомощно перебегал глазами от одного стула к другому. Доктор извинился и покинул залу, к большому облегчению своего воспитанника.

- Ты очень вырос, Кэшель; но я огорчена, что ты стал так неловок.

Кэшель вновь покраснел и смутился.

- Не знаю, как мне быть с тобой, - продолжала госпожа Байрон. - Монкриф говорил мне, что ты очень ленив и дурно ведешь себя.

- Вовсе нет, - хмуро ответил Кэшель. - Это не...

- Пожалуйста, не отвечай мне таким образом, - строго перебила его госпожа Байрон. - Я уверена, что все, сказанное мне доктором Монкрифом, совершенная правда.

- Он всегда худо говорит обо мне, - жалобно проговорил Кэшель. - Я не могу учить латынь и греческий; я не понимаю, что в них хорошего. Я учусь так же прилежно, как все остальные. А мое поведение он бранит лишь потому, что один раз я гулял с Джулли Молесвортом, и мы увидели толпу за деревней; а когда подошли, оказалось, что это дерутся два человека. Ведь это же не наша вина, что они там дрались.

- Да, я не сомневаюсь, что ты можешь привести еще с полсотни таких же оправданий, Кэшель. Но я не желаю никаких драк, и ты должен действительно лучше учиться. Думал ли ты когда-нибудь о том, сколько я должна работать, чтобы платить за тебя доктору Монкрифу сто двадцать фунтов в год?

- Я учусь и работаю как могу. Старый Монкриф думает, что с самого утра и до вечера мы должны только и делать, что переписывать латинские стихи. Татэм, которого доктор считает таким гением, сдирает все свои письменные работы с подстрочников. Если бы у меня были подстрочники, я бы также хорошо, даже лучше, сумел бы списывать с них.