Конечно же, она это делала, я просто не заметил. Но впечатление было именно такое. Зато Агамемнон спал очень много - он, который прежде почти обходился без сна. Он спал даже тогда, когда на горизонте показался родной берег. Мы все будто обезумели от счастья. Эти голубые горы! Ты не можешь себе даже представить. А его пришлось будить. "В чем дело?" - "Мы доплыли!" - "Хорошо, я сейчас". И все. В точности так я и его сыну все рассказал. А во время плавания, когда он поднимался на палубу и расхаживал по ней взад и вперед, они ни словом друг с другом не перемолвились. Обменивались иной раз взглядами, будто говорили: "Ты здесь? Ну и хорошо!" - и все. Им, наверно, уже не нужны были слова. Бедные, несчастные люди! А особенно эта бедная, хрупкая девочка! Оба прекрасно знали, что им предстоит, и все-таки были так спокойны. А я? Что я был за бесчувственный болван! Ни о чем не подозревал. Хотя один я только и мог бы догадаться.

Я сказал Пиладу, что мои отец так и не понял, знал ли Агамемнон о событиях в своем доме и если знал, то что именно.

- Это и Ореста больше всего интересовало, - заметил Пилад. - Я тоже не могу сказать, что царь знал с самого начала. Но под конец, я уверен, он знал все. "С какого момента? - спросил Орест. - Что значит - под конец?" Ну, во время плавания. Или со дня отплытия. Мне не хотелось говорить: "С тех пор, как Кассандра пришла к нему", но Орест сразу все понял. "Гм! Да. А почему ты так в этом уверен?" - продолжал он допытываться. Да заметно было, говорю, то есть сейчас-то, задним числом, это яснее ясного. "А в чем это было заметно?" Он переменился, говорю. "Что значит - переменился?" Ну, как это объяснить? Вот я уже сказал, что спать стал много. "Это он усталости. Немудрено после столь долгой войны". Конечно, немудрено. Но это не все объясняет. "Ты хочешь сказать, что он радовался?" Все это, говорю, будет вернее. Радовался, был почти счастлив. "Гм! Да. Хорошо".