Костя мигом притащил из кухни закуску и вино. — Полагалось бы выпить шампанское. Может, сбегать в магазин? А заявление в ЗАГС подадим завтра.

— Вот после регистрации и сбегаешь. Если я до тех пор не передумаю.

— Что? Как ты можешь…

— Шучу. А иначе кто мне будет носить передачи?

— Что за черный юмор? Еще неизвестно кто кому их будет носить.

— Ладно, не станем шутить на такую невеселую тему. Налей-ка лучше вина. Выпьем за нас с тобой. И за успех нашего безнадежного дела!

Перед тем, как ложиться спать, Наташа сказала: — Маму я предупредила, чтобы она не ждала меня сегодня. Сказала, что, наверное, заночую у подружки. А скоро я смогу с гордостью говорить: — Поехала к мужу.

— Только будь, милая женушка, поосторожней. Не надо нам никаких насильных разлук! Пойми, вокруг свора свирепых гэбэшных псов.

— Знаешь, я их почему-то совсем не боюсь. В отношении себя, конечно. Должно быть, оттого, что чувствую свою правоту. Да, лагерь, особенно уголовный, ужасное испытание. Но я его вынесу. Я давно себя к этому внутренне готовлю. А вот представить там тебя я просто не могу. Мне кажется, ты там можешь погибнуть. Ты мягкий интеллигентный человек. Тебе надо не вкалывать во вредном цеху или на лесоповале, а что-то творить, писать. А тут еще твоя астма…

— Ты считаешь меня таким слабым?

— Нет. Ты сильный. И стойкий. Но уязвимый, ранимый. Ты не предашь, не сдашься, но можешь просто сгореть. Бумажный солдатик Окуджавы.

— А ты?

— А я просто солдатик. Или фронтовая медсестра.

…Проснувшись среди ночи, Наташа обняла Костю, прижалась к нему, стала целовать, повторяя сквозь слезы: — Не сгори, мой бумажный солдатик!

День рождения

Принесли второй стол из меньшей комнаты, составили его со стоявшим в гостиной. Взяли стулья у соседей по коммуналке, положили длинную доску на табуретки. Но места всем все равно не хватало. Кто-то разместился на небольшом диванчике в углу, кто-то у широкого подоконника. А в дверь звонили и звонили, и новые гости, чьи куртки и пальто не помещались на вешалке, складывали их в углу второй комнатки.