Был конец весны; погода стояла совершенно сухая — весь костер разгорелся в несколько секунд. Пламя сперва лизнуло осужденному ноги, потом принялось пожирать его целиком. Третий человек, пока еще стоявший с закрытым лицом, в нескольких шагах далее, и тоже приговоренный к казни, почуял сильный жар, а затем отвратительный запах горелого мяса. В какой же это кошмарный сон угодил он? Тело его горящего собрата корчилось в последних смертных муках…

Длинный человек в белом балахоне даже не взглянул на первую жертву. Он пристально смотрел на третьего человека, который вновь бился, пытаясь выбраться из адской западни. Человек в белом подошел к нему и принялся разглядывать, будто зоолог — пойманное насекомое. Совершенный всегда больше всего любил этот момент: когда враг, попавший в его руки, превращается в простой предмет на приборном стекле. Теперь оставалось сжать ладонь и раздавить его. Он имел право даровать жизнь и смерть, и этим правом, высшим и неотъемлемым, он всего лишь пользовался. Дело, которому он верой и правдой служил много лет, такие жертвы оправдывало. Более того — в них было его величие.

Один из Добрых Мужей подал Совершенному копье. Тот поднес его к голове осужденного. Жертва по-прежнему билась в путах. Уверенным движением магистр откинул острием оружия капюшон — лицо открылось. Он отдал копье Доброму Мужу и велел подать себе факел. Увидев огонь, подносимый к куче хвороста, осужденный нашел в себе силы в последний раз крикнуть в ночь:

— Стойте, безумные! Что вы делаете? Кончайте маскарад!

Но если его отчаянный вопль и вылетел за нетолстые стены Монсегюра, то наверняка затерялся среди крепких горных утесов.

Пьер Ле Биан остался один. Один перед лицом смерти и ее неумолимых ангелов.

ГЛАВА 1

Руан, 1952

Опять заверещал заполошной пташкой звонок. Ле Биан глядел, как тонкий медный язычок упрямо бьется о медный колокольчик, и думал, что все это давно пора поменять.