Страх тогда отвратителен, когда он сочится тоненькой, хилой струйкой, брызгами кислоты разъедает душу, парализующим ядом проникает в кровь… Мощный взрывчатый страх, тот, что приходит не всегда и не к каждому, поит человека небывалой силой, дает ему ясность мысли, реакцию и точность мангусты, вызывает чувство внезапной омоложенности и потому порою оставляет у человека пожизненные впечатления полнокровно прожитых минут. Кто испытал такой страх, знает, что это так. Страх – это жизнь! Бывает, что он похож на радость. Я понимаю это теперь. Понимаю, что он-то и вывел меня из состояния отрешенности, безразличия, вернул волю к сопротивлению.

Я крикнул, наверное, слишком громко и слишком истерично – ко мне торопливо и испуганно двигались Кавуненко и Пискулов. В руках у Юры была пила, которой он, видимо, только что резал фирн.

Я стоял на коленях. Как и когда успел это сделать – не заметил, но почувствовал, что могу встать на ноги в рост. Однако подниматься не стал – сообразил, что делать этого не следует: слишком большая нагрузка сразу, можно потерять сознание.

Меня слегка покачивало, и Пискулов, заметив это, сказал:

– Ложись, ложись… Сейчас «упакуем» в спальный мешок и пойдем вниз…

– Погоди… – перебил его Володя. – Что, решил?! – Он показал пальцем на вершину. И, не дожидаясь моего ответа, хлопнул по плечу Пискулова. – Я же говорил – выскочит…

– Надо спускать, Володя…

Володя смотрел на меня весело, не обращая внимания на слова Юры. Пискулов не учел: мы с Кавуненко не первый сезон в одной связке…

Я потянулся к пиле. Пискулов растерянно убрал ее за спину.

– Пилу дай… – сказал я.

– Зачем?!

– Дай пилу, тебе говорят! – гаркнул на него Кавуненко.

«…Двигаться, двигаться! – думал я. – Это все говорят: и теоретики – доктора и практики – альпинисты. Только одно лекарство, одно спасение. Что-то как-то делать – сидя, лежа, ползком…»