-- А как жезадаток? -- вслух подумал отец и посмотрел на меня твердо. -- Если он принимает меня за Жору, так должен деньги вернуть! А? -- Он поднялся с подоконника.

--Может, дядя Жора договорится?

-- Как он договорится,если мы на одно лицо? --отец щелчком загасил сигарету. -- Сиди здесь! Я сейчас!..

-- Батя, не надо! -- взмолился я. -- Придем с дядей Жорой! Все разъяснится. -- Я первый раз назвал отца батей.

Отец крутанулся на месте и прошелся по площадке, заложив руки за спину.

-- Безумие какое-то, -- бормотал отец. -- Взял пятьсот рублей... А где расписка? Он шлепал! Вот, гнида!

-- Да он остынет...-- Мне не хотелось верить, что мы потеряли катер. -И ты остынешь. Приедете с дядей Жорой... -- Я с опаской вытащил сигарету изакурил.

-- Мы не остынем, сынок... -- отец хмуро смотрел, как я затягиваюсь.

-- Ладно, пойдем, -- я взял его под руку, и повел вниз.-- Хорошо, милицию не вызвал...

Мы вышли на осеннюю улицу, и я остановился, чтобы завязать ботинок.

-- Ты знаешь, что твой дедушка умер в тюрьме? -- неожиданно спросил отец.

-- Слышал... -- сказал я, выпрямляясь. Мне не нравилось, что отец затронул эту тему. В институте мы касались темы репресий, но вскользь. Скользкая, как я понял, была тема...

-- Ты должен знать, что он ни в чем не виноват! -- чеканно сказал отец. -- Это были репрессии. Культ личности! А вот такие... -- он не договорил и махнул рукой.

Я понимающе кивнул.

Через несколько дней отцу с дядей Жорой удалось получить обратно четыреста рублей. За деньгами они ходили под конвоеммамы и тети Зины.

Осень в то лето стояла замечательная -- утром гремели под ногами схваченные морозом листья, а днем светило яркое солнце и пронзительно голубело небо. Когда я ездил на трамвае в институт, на розовом граните Набережной дейтенанта Шмидта сидели, не боясь прохожих, чайки, и я все время жалел, что мы не купили катер. Но к зиме перестал об этом думать.