– Ну и что? – сказал Башкиров. – Ждать до просухи, что ли? Садись. Выпьем, сухо станет. Да ну, падай. Смотрю на тебя, сувалок ты, брат.

Сизоконь сел, поставил в траву бутылку и спросил с интересом:

– А что это значит: сувалок?

– Не знаешь? Пентюх это, вот что.

– А у тебя, Башкиров, от башкир не только фамилия.

– Брось, русский я. Сам не знаю, откуда ко мне эта фамилия.

– Да ты не обижайся. Башкиры от слова «башка». Башкиры народ башковитый.

Он выпил. Башкиров задумчиво смотрел в свой стакан.

– Что, не входит?

Башкиров встрепенулся:

– Эх, и надерусь же я сегодня!

– Надираются или от радости, или от горя. У тебя что?

Башкиров молчал. Сизоконь смотрел на него, сощурившись. Потом спросил:

– Говорил с ней?

– Ага.

– А она?

– Не поймешь: ни мычит, ни телится.

– Да ты сказал, что любишь ее?

– Намекнул.

– Как?

– Форсу, говорю в тебе, Нюрка, много, а в жизни ты не ухватчивая. Мужиков, говорю, не за тот кончик ловишь.

Сизоконь вздохнул:

– Дубина ты, брат. Тебе в живодерне работать, а не в любви объясняться. Надо было с душой: иди, мол, за меня, построим красивое счастье…

Башкиров вскочил. Кошки кандально зазвенели на нем. Он крикнул:

– А пошла она! Тоже мне! Выдрющивает из себя Христову невесту. А сама Крым и Рым прошла. Только под троллейбусом не лежала!

Он сел, спустил ноги в канаву. Выпил. Потом сказал зло и жалобно:

– Сплю и вижу ее…

Площадь у станции Поварихино вся в затвердевших отпечатках ног, – огромный барельеф из грязи. Нюра перебралась через него и теперь шла по дороге. По сторонам – заросли берез, елей, антенн. Вверху галочий галдеж. Зеленая хвоя напоминает о промелькнувшем лете. А седые стволы берез предвещают зиму.