К парадоксам Рубакина все уже привыкли и внимания на них до обидного не обратили. Один Кравцов сказал:

-- Вашу самокритичность можно только приветствовать. Но какой пример вы подаете студентам своим внешним видом? Мы боремся с длинными волосами...

Тут отворилась дверь и вошла высокая, белокурая, баскетбольного роста девушка в замшевой юбочке до середины бедра. Робко остановилась, держась за дверную ручку. Ноги у нее были такие длинные, статные, туго обтянутые, что вся мужская часть кафедры (кроме Энэна, который спал) не без удовольствия уперлась в них глазами.

-- Что вам нужно, девушка? -- опоминаясь, спросил Кравцов.

-- Матлогику сдать.

-- А в сессию почему не сдали?

-- Двойку получила...

-- Вот перед нами, -- сказал Кравцов, картинно протянув руку, -- одна из тех двоек, о которых сегодня шел разговор. Причем типичная. Вот что, девушка. У нас идет заседание кафедры. Если б не такие, как вы, оно бы кончилось много раньше. Подождите-ка в коридоре, пока мы кончим.

Девушка вышла.

-- "Матлогика", -- иронически повторил Терновский (он был на кафедре главным ревнителем чистоты языка). -- Некогда сказать "математическая логика". Матлогика, мат-статистика, матанализ -- сплошной мат...

-- Веяние времени. Они и бездельничая торопятся, -- сказал Спивак.

Элла, которая сама говорила "матлогика", обиделась:

-- А почему нельзя? Говорите же вы "сопромат", а не "сопротивление материалов", "комсомол", а не "коммунистический союз молодежи"?

-- Ну, это уже вошло в традицию.

-- Но для того, чтобы вошло в традицию, кто-то должен был начать. И ему, наверно, доставалось от консерваторов.

-- Вообще вопрос о чистоте языка спорный, -- сказал Спивак. -- В таких спорах не бывает правых. Старые люди обычно отстаивают нормы своей молодости.