Чистильщик был погружен в уборку. Выдвинул ящики, рассовывал туда баночки, обтирал щетки, смывал спиртом ваксу. Заметив своего клиента, он сперва поглядел ему на сапоги, потом на лицо и только потом — на протянутую ладонь, где блестел гривенник.

— Га, — пробормотал мальчуган не без конфуза, взял деньги и бросил их в коробочку на медяки…

Чистильщик позабыл об этом гривеннике!

Зубной врач отошел от него в полном бешенстве.

— Болван! Забыл заработанные деньги. Мазал, точно массажистка. Идиот! С какой стати… С какой стати можно было так стараться за гривенник и вдобавок забыть его получить?

Это было выше разумения Тарасенко, шедшего сейчас в амбулаторию, где он принимал двадцать человек в день за девяносто рублей в месяц и считал себя в праве презирать и свое дело, и своих пациентов, и свои щипчики за то, что получает гроши. Скинув пальто, он с шумом хлопнул дверью, прошел в свою приемную, надел фартук, повязался… Странное дело. Из памяти его не выходили ловкие, искусные, уверенные движения чистильщика. Невольно и не без удовольствия он выдвинул ящик и перебрал свои винтики точь-в-точь таким жестом, каким мальчуган искал баночку. Это было приятно. Было приятно поискать, прищуриться, прикинуть, найти самое подходящее. Между тем первый пациент Тарасенко вошел в комнату и бочком сел в кресло, пряча руки в карманы штанов.

«Настоящий сапог», — мелькнуло в голове у врача.

И действительно, ткач Вахромеев, посланный сюда из-за невыносимой зубной боли, как был, с фабрики, напоминал своим видом, взъерошенной щетиной, измученным лицом, грязной тряпкой вокруг щеки, гнилыми зубами заплатанной курткой — ни дать ни взять — замурзанный сапог.

Тарасенко почувствовал небывалое удовольствие от этого сходства. Он снял аккуратным движением, без всякой брезгливости, грязную тряпку. Осмотрел зубы. Промыл и прочистил больному рот. Потом, все более и более увлекаясь не своим привычным делом, а бессознательным процессом подражания, заимствованным у чистильщика, стал обдуманно орудовать винтиками и щипцами.