– Да хоть президентом Италии! Хоть Мадонной! Их законы на броневике не объедешь! – почему-то продолжала спорить с ней Лера.

– Ты вообще кто? Я тебя в упор не вижу! – вдруг заорала Инга. – Ты почему на меня орешь? Ты вообще переводчица! Что ты меня учишь жить? Ты хоть знаешь, кто я? Я завтра распоряжусь, и тебя тут не будет!

– Ингусик, малыш, не кричи. Успокойся. Скоро приедем! – залепетала Наташа.

Лера почему-то встала в полный рост и громко сказала:

– Если вы не уймете свою алкашку, то я сейчас открою дверь автобуса и высажу ее на дороге. И законы Италии меня оправдают!

– Да я… – попыталась вскочить Инга, но Наташа, Ольга и Вета уже прижали ее к сиденью и показали кулак.

Инга объявила:

– С завтрашнего дня она тут не работает! Все слышали? Все запомнили? Мое слово – закон!

И вскоре обиженно заснула.

В отель приехали мертвые от усталости, чувствуя себя шахтерами, поднявшимися на поверхность. Никто уже не видел ни мраморов, ни пальм, ни фонтанов, ни бассейнов. Никого не интересовало ни переодевание, ни душ. Бросили чемоданы по номерам и собрались в ресторане.

Ресторан сиял. В центре стояли холодные закуски и салаты, хотя после суточной сухомятки народ жаждал супа и пасты. Ольга виновато прошла мимо стола режиссера Бабушкина с наполненной тарелкой.

– Оля, идите к нам! – закричал он. – Простите, что наорал на вас. Художника обидеть легко…

Ольга присела к нему за круглый стол.

– Погорячился. Вам совершенно не обязательно видеть мир таким, каким его вижу я, – добавил Бабушкин, сверкая стеклами очков. – Знакомьтесь, мой продюсер Борис. Точнее, Борисио! Он много лет живет в Италии.

Рядом с лохматым, немного поплывшим Бабушкиным сидел загорелый ухоженный мужчина лет сорока с отличной фигурой, очень длинным носом и пройдошливым взглядом. Ольга почему-то подумала, что если бы он родился женщиной, давно бы сделал себе приличный нос и был бы симпатичнее.