Ошеломленный Александр Никитич вышел из комнаты, остановился в дверях «кают-компании» и глухо сказал:

— Спокойно, товарищи, здесь, несомненно, пастеурелла пестис… Немедленно принять меры для индивидуального карантина. Ухаживать за больной буду я. Со мной — никаких контактов!… Температуру измеряйте каждые два часа.

Лаборантка слушала, сжимая виски концами пальцев. Лицо ее стало бледным, испуганным.

— Александр Никитич, ухаживать должна я, вам это…

— Никаких разговоров! — сухо прервал Микулин. — Выполняйте распоряжение… А вам спасибо, Елена Викторовна, — глаза его потеплели. — Спасибо вам, но я уже был в контакте с больной, мне рисковать нечем…

Он улыбнулся болезненно-грустно, ушел в свой кабинет и стал звонить в горздравотдел, долго крутил ручку эриксоновского настенного телефона, наконец на той стороне провода услышал знакомый добродушный голос:

— Ну как, товарищ Микулин, все в порядке? Новый год встречаешь?

— Нет, не в порядке. Беда у нас!…

— Что за беда?…

— На станции случай пастеурелла пестис… Больна санитарка.

— Что ты сказал?!… Пастеурелла пестис!… Да ты что?!

— Да, да, к сожалению, это так… Сообщите в обком, надо немедленно принимать меры. В городе следует объявить карантин. Для профилактики. Иначе пастеурелла пестис может распространиться на область.

Александр Никитич упорно называл чуму латинским термином — мало ли кто может слушать их разговор.

— Но ты уверен в диагнозе?

— Да, это так… Будем ждать, — заключил разговор Микулин, — может, дай бог, обойдется одним случаем…

Но одним случаем не обошлось. Состояние больной все ухудшалось. Александр Никитич мучительно думал — откуда могла прорваться зараза? Расспрашивал санитарку, та отвечала: не знаю.

Умерла она вечером следующего дня. Перед смертью подозвала Александра Никитича. Он склонился над ней. Санитарка говорила тихо, едва слышно: