— На острове Рамеа новую школу открыли, — затараторила она. — А Люси Финли, что из Москито-Харбор, опять родила, а, между прочим, муж ее уже десятый месяц на материке, на заработках. Помните студента, проповедника-то нового, которого как раз перед вашим отъездом назначили? Так вот, он окрестил ребеночка, да и был таков. Но я его, кстати, не виню. У этой Люси теперь тринадцать, и ни один на мужа ее не похож, с какой стороны ни гляди.

Опустошив две чашки чаю и принявшись за третью, владелец траулера из вежливости поинтересовался, где мы были,

— В Европе, — сказал я и с законной гордостью бывалого путешественника добавил: — И в России. Сперва в Москве, потом всю Сибирь проехали до самого Тихого океана. И на Северном Ледовитом побывали.

— В России! Да, далеко забрались... Что ж, небось приятно теперь домой в Бюржо возвратиться... Да, уловы у нас в этом году — дрянь. Но зато сельди — хоть руками бери! Пятьдесят лет такого не бывало!

Бюржо, конечный пункт нашего путешествия, давший название и пароходику, на котором мы плыли, был самым крупным поселением на всем побережье. Последние пять лет мы считали Бюржо своим домом, и теперь, после шести месяцев самых разных переживаний и приключений нам не терпелось вернуться домой и отдохнуть от треволнений современной цивилизации.

Бюржо расположен в девяноста милях восточнее Порт-о-Баска, в столь неприютном районе побережья, что, кроме живущих там рыбаков и моряков, о Бюржо мало кто знает.

К Юго-западному побережью Ньюфаундленда примыкает бескрайняя водная равнина, простирающаяся вплоть до Южной Атлантики. Океанские воды редко бывают спокойны. Большую часть года штормовые ветры гонят гигантские волны на прибрежные гранитные утесы, за которыми поднимается высокое бесплодное плато, обиталище карибу, полярного зайца, белой куропатки, — вот, в сущности, почти весь животный мир здешних мест.