Лейтенант засунул окоченевшие ладони под мышки, но тепла не было и там. Ему казалось, что его тело проморожено насквозь, и Бертье только диву давался, каким чудом ему все еще удается двигаться. Для него, уроженца солнечного юга Франции, холод был особенно нестерпим, а хуже всего было то обстоятельство, что конца этой пытке не предвиделось. Здесь, на этих заснеженных равнинах, среди замерших в мертвой спячке лесов и сожженных дотла городов, не было ни тепла, ни покоя, ни отдыха — только голод, холод и смерть. Тоскливое предчувствие скорой гибели не оставляло лейтенанта Бертье ни днем, ни ночью. В последнее время оно стало привычным фоном его существования, и случались моменты — вот как сейчас, например, — когда смерть переставала его страшить, представляясь долгожданным избавлением от нечеловеческих страданий.

Майор Мишлен, которого Бертье уже отчаялся отыскать, неожиданно вынырнул из морозной тьмы справа и осадил тощую, едва стоявшую на ногах лошадь. Его небритое обветренное лицо в пляшущем свете факелов напоминало зверскую физиономию лесного разбойника, помятая треуголка была нахлобучена на самые уши и обвязана поверху цветастым женским платком, выглядевшим нелепо и даже дико, но зато отменно предохранявшим майорские уши от лютого русского мороза. Бертье заметил большие мужицкие рукавицы на руках у майора, левая ладонь его нервно комкала поводья, а в правой он держал обнаженную шпагу.

— Проклятье! — простуженно каркнул майор, наклоняясь с седла и вглядываясь в лицо Бертье. — Это вы, Клод, мой мальчик? Наконец-то! Я боялся, что вы мертвы. Я искал вас.

— Да, мой майор, мне передали, что вы желаете меня видеть, — делая слабую попытку стать ровно и опустить по швам окоченевшие руки, прохрипел лейтенант. Каждое слово причиняло ему боль, воздух царапал воспаленное, простуженное горло. — К сожалению, я не мог отыскать вас в этом содоме...

— Вот уж воистину содом, — согласился майор, вытирая клинок о лошадиную гриву и со второй попытки загоняя его в ножны. — Представьте, меня только что едва не убили какие-то пехотинцы, решившие, что моя лошадь им нужнее.