И ощущение пальцами девичьего соска. Податливого, в пупырышках. И мягкой груди. У шестнадцатилетней девочки была мягкая грудь. И вся она была мягкая. Не толстая и не полная. А мягкая. Мягкие губы, мягкий взгляд сквозь очки, мягкая походка, мягкий голос, мягкое имя Оля. Все мягкое. И твердое, чуть ли не злое "нет", когда я позволял себе лишнее или то, что казалось ей лишним. Она не говорила общепринятое "не надо", она говорила "нет". И возвращала мою ладонь к себе на грудь. Это, по ее понятиям, было можно. И наверное, наверняка ей нравилось, доставляло удовольствие...

Я жалею даже о другом моем впечатлении, тоже, к слову, впечатлении от груди и тоже первом. После Оли я познакомился с женщиной - как познакомился, уже не помню и, скорее всего, никогда не вспомню, - видимо, слишком буднично и необязательно это произошло. Она была старше меня, и у нее в доме рос капризный глупый ребенок. И она при мне и при свете дня разделась. И, сняв бюстгальтер, швырнула его на спинку стула, где он запутался, как в проводах. И я увидел два вялых, болтающихся, свисающих с тела мешочка, похожих на спущенные резиновые шарики со случайно оставшимся в них воздухом. Это было так не похоже на женскую (в моем представлении) грудь, на грудь Оли, что я не запомнил главного - как перестал быть мальчиком. Никаких впечатлений от этого исторического то ли факта, то ли акта у меня не осталось и в ощущениях не сохранилось. Настолько меня поразили эти бесформенные жалкие мешочки. Я все время о них думал и кожей их чувствовал, они все время терлись о меня и мешали мне сосредоточиться на основном.

Да, мне этих впечатлений - если бы их никогда у меня не было, потому что никогда не было бы меня - было б жалко. А жизнь вообще, я думаю - она бы не изменилась. Ну нашла бы та женщина себе другого пацана, коль уж имела она в себе склонность к партнерам мальчишеских лет. Ну, возможно, Оля не потащилась за мной и не устроилась бы работать в столовую института, куда я поступил учиться.