А сейчас я сплоховал, дал маху. Погряз в себе, в своих, навалившихся как-то разом, делах и касающихся меня одного заботах. Заботах - может, это и громко сказано, но в мелочах, требующих времени и внимания, и хлопот, погряз. Я имею в виду починку зубов - девяти штук, - покупку новых штанов, всегда длинных и широких, получение нового паспорта новой страны и, неизвестно зачем, без всяких на то причин и поводов, загранпаспорта.

И я стал лихорадочно разгребать эти так называемые дела и от себя их отталкивать - и все это на фоне перепродажи и перепокупки нашей газетки. С нами или без нас продается газетка, никто не знал - и это всех держало на взводе и на нервах, в подвешенном состоянии полета вокруг своей оси. Ну, и не уделил я во всем этом повседневном липком быту должного внимания Леле. Тому немаловажному обстоятельству, что она бурлит и вскипает, и крышка у нее приподнимается, хотя внешне Леля выглядела спокойнее, чем всегда и обычно. Что уже знак недобрый. Но мне было не до ее знаков. И не до бьющих через ее глухое спокойствие и через край отрицательно заряженных эмоций. Вот и получил свое. И больше, чем заслужил.

Я-то вообще уверен, что не заслужил ничего подобного. И такого ко мне волнообразного отношения уж точно не заслужил. Я понимаю, что от любви до ненависти всего один шаг (интересно, а от ненависти до любви сколько?), но проживать свою жизнь, болтаясь в межшаговом, так сказать, пространстве, и даже не между любовью и ненавистью, а между тем, что тебя то терпят, то не терпят...

Нет, надо признать, что, когда плохо, когда случаются похороны или еще что, какое-нибудь горе луковое, без Лели не обойтись. Только не может же быть плохо всегда. Иногда все же бывают дни и минуты, когда не плохо, а более или менее хорошо. И тогда жить с ней, находиться в одном замкнутом малогабаритном пространстве и в одном, тоже, в общем, замкнутом времени невыносимо.