Милиция не заинтересуется. В старом городе не принято вмешиваться в дела соседей. Я обнажил ствол. Двери были приоткрытыми, и это настораживало. «Неужели ушли?» — разочарованно подумал я в некотором роде не ошибся. Валера с Женей сумели улизнуть от меня, не покидая дома. Покупатели явились не в условленный час, а значительно раньше, возможно, утром. Алмазбек Юсупович вошел первым, я держался сзади, используя его в качестве щита, но директор тут же выскочил из комнаты, тоненько повизгивая, и что-то неразборчиво запричитал. Я убрал пистолет, потому что надобность в оружии пропала.

Женя с Валерой лежали рядом в большой луже крови. Лица были изрезаны и страшно искажены предсмертной мукой, глаза выколоты. Живот каждого оказался распорот и набит бумажными рублями образца 1961 года — четвертаками, десятками, трешками. Не иначе как из запасов какого-нибудь бая. Остались невостребованными, а тут нашлось применение. Денег не пожалели, принесли целый мешок, который, опорожненный, валялся в углу. Правда, не совсем порожний — в него сложили внутренности дебилов, очевидно, за ненадобностью.

Трупы я обыскивать не стал. Не хотелось пачкаться, да и ясно было, что никакого золота при них нет. За ворованные драгоценности с ними рассчитались сполна, Петрович мог спать спокойно. Есть на Востоке такой обычай — набивать в брюшную полость врага предмет посягательства и выкалывать глаза, осквернившие своим взглядом святыню. Теперь я понял, что о реликвиях хашишинов знает кто-то еще. Кто-то деятельный и жестокий. Совершенно не уважающий Алмазбека Юсуповича, а значит, и местных авторитетов.

Я вышел в дрожащее марево раскаленного солнцем воздуха. Древняя улица бесстрастно взирала на меня. Она видела и не такое.

3

Санкт-Петербург встретил меня неизменной промозглой сыростью и моросящим дождем. Я был дома!

Бухару я покинул в тот же день. Сообразив, что железо надо ковать, пока горячо, приказал директору отвезти меня на вокзал и купить билет до Москвы.