Киллер ощутил приступ сентиментальной ностальгии. Над которой сам неоднократно подшучивал. Твердил: у любого человека Родина там, где ему хорошо живется. Оказывается, ошибался.

Но дело даже не в сентиментальности — Собкова одолела примитивная скука. Постоянная опасность — нечто вроде адреналина. Усиливает сердцебиение, будоражит сознание, не дает ему по стариковски дремать. А что может быть радостней, чем удачный выстрел? И шелест баксов, полученных после покушения.

— Почему молчишь, Пуля? — недовольно проворчал командир «эскадрона смерти», отставляя в сторону рюмку и сильными пальцами разламывая на две половины краснобокое яблоко. — Сам же говорил: поистратился, а теперь… Да или нет?

— Не знаю, — честно признался Александр, глядя в окно. На дремлющий

в море теплоход. — Понимаешь — я меченный, не успею пересечь границу -

повяжут. Слишком много на мне кровушки и смертей.

Седоголовый прожевал яблочную дольку, аккуратно промокнул губы накрахмаленной салфеткой. Поднялся и, разминаясь, заковылял по гостиной. Говорил на ходу, не глядя на собеседника. Будто уговаривал сам себя.

— Я замаран не меньше тебя. Если не больше. Десять лет на ушах — не шутка. А вот гуляю по матушке России, хаваю что повкусней, чифирю вволю… Пасут? Да, пасут, но пока банкую я и надеюсь долго еще стану банковать. А ты раскис. Не фрайер же — в законе, а базаришь как детсадовкий малец…

Пуля не знал сколько невинной крови пролил Монах, скольких авторитетов либо ментов он замочил. Скорей всего, красуется. На самом деле сидит где-нибудь в захоронке и отправляет на «дело» завербованных киллеров.

— … а то, что ты — меченный, тоже не штормуй. Сведу с одним лекарем, обработает твою фотку так, что ни один сыскарь не узнает.

— Было уже, «обработали». С помощью Голого. Два с половиной месяца парился в изоляторе, случай помог — бежал…