Свищ осклабился:

— И за что такой шухер? Ну, высказал идею, ну, вам не нравится из-за отсталости и буржуазной заразы…

— Я тебе дам заразу, — уже совсем мягко сказал Павел Петрович, — кончай политику, она у нас во где сидит, эта политика! — боцман хлопнул себя по затылку.

— Как же в таком случае свобода слова?

— Я тебе дам такую свободу!..

— Ну это, положим!.. — петушился Свищ.

— Я тебе положу, ты выпросишь у меня или ребята подкинут. Как, ребята?

— Чего не подкинуть! — отозвалось сразу несколько голосов.

Гоша расплылся в улыбке и сделал общий поклон:

— Не будем обострять страсти. Закончим дискуссию и перейдем к более веселому текущему моменту. Ну ее к дьяволу, политику! Поговорим о другом интересе, о женском поле. Ну чего ощерились? Интересно? Только должен вам сказать, что в женщине разобраться трудней, чем в политике. Она тебе и анархизм, и социализм, и черт те что. Боюсь, не хватит у вас… — он покрутил пальцем у виска, чем вызвал негодующие голоса:

— У тебя больно мною!

— Черт размалеванный!

— Давай катись к себе в преисподнюю.

— Пусть еще побрешет, ребята.

Свищ пожал плечами:

— Если не интересно, я закончу на этом выступление на баке.

— Давай, давай!

— Крой, Гоша!

— Большинство — за! Продолжаю, но должен заявить, что насчет брехни — пардон. Как идейный анархист-боевик, вранье считаю излишним, и все есть чистая правда. — Он подбоченился. — Нравлюсь я женщинам, что поделать, как я есть Дон-Жуан! Не слыхали? Жил такой мальчишечка на Молдаванке да еще я. Видали, сколько ил было! — он покосился на свою левую руку. — Сто десять особ, самых раскрасавиц. Вчера еще одну встретил, не наколол, места ужо нет на руке, придется вот здесь, на орле, красным пустить.

— Вот про баб — это куда ни шло, — сказал боцман, — только смотри не охальничай, меру знай.