Клод снова вернулся на свое место и принялся за работу, подобно тому как Жак Клеман вернулся бы к молитве.

Все ждали. Близился срок. Вдруг раздался звонок колокола. Клод сказал:

– Без четверти девять.

Он встал, тяжело ступая прошел до первого станка слева, у самой двери, и облокотился на угол этого станка. Лицо его выражало полное спокойствие и благодушие.

Пробило девять часов. Дверь отворилась. Вошел смотритель.

В мастерской воцарилась мертвая тишина.

Смотритель, по обыкновению, был один.

Он вошел, как всегда, – веселый, самодовольный и непреклонный, не обратив внимания на Клода, который стоял налево от двери, опустив руку в карман штанов; он торопливым шагом прошел мимо первых станков, покачивая головой и что-то бормоча себе под нос, равнодушно поглядывая то в одну, то в другую сторону и совершенно не замечая, что в глазах у всех окружающих застыло отражение какой-то страшной мысли.

Вдруг он резко обернулся, с изумлением услышав позади себя шаги.

Это был Клод, уже несколько мгновений молча следовавший за ним.

– Ты что здесь делаешь? – спросил смотритель. – Почему ты не на своем месте?

Ведь человек здесь – не человек, он собака, ему говорят «ты». Клод Гё почтительно ответил:

– Мне бы нужно с вами поговорить, господин начальник.

– О чем?

– Об Альбене.

– Опять! – сказал смотритель.

– По-прежнему! – подтвердил Клод.

– Ах, вот что! – отозвался смотритель, не останавливаясь. – Так, значит, одних суток карцера тебе мало?

Клод отвечал, идя за ним следом:

– Господин начальник, верните мне моего товарища.

– Никак нельзя.

– Господин начальник, – продолжал Клод голосом, который разжалобил бы самого дьявола, – умоляю вас, переведите Альбена в мое отделение, вы увидите, как я буду работать.