Однако его собственные последние строки, вероятно, были очень схожи с теми, что я сейчас пишу, потому что он не счел возможным сохранить их для будущего. Он их стер, он их сжег. И ладно, что так; большинству до них дела нет, а немногим и так все ясно. Может, ему следовало бы все же чуть больше думать об этих немногих? Не затем, чтобы что-то им объяснить, нужды в том нет, а ради того, чтобы еще раз хоть на секунду задержаться мыслью на написанном? Но он этого не сделал. Рывком оторвался от секретера, встал и сказал: "Все, точка". Он вышел из комнаты, отправился в парк или на озеро. И был счастлив: никогда больше не придется иметь дела с Клонцем. Он поставил точку.

Ах, какую опасность навлек он на нас тем, что был счастлив!

Чтобы не впасть в соблазн этого счастья, мне пришлось вести жизнь изгоя. Ведь я жаждал отомстить еще и за него и потому нападал на все, что вынудило его поставить точку. Но только еще дальше скатился - уже к самому краю.

Тогда я всерьез обозлился и бросил ему в лицо:

Мы, призванные противостоять

небытию; мы, на переднем крае

стоящие, как ты, оберегая

перед лицом Ничто любую пядь,

мы до рожденья преданы тобой,

умерший брат. И наше обвиненье

да слышит будущее поколенье:

из-за тебя мы проиграли бой.

Здесь каждое усилье - пораженье:

открыта рана. В страшном окруженье

ответствуй нам, не опуская глаз:

что, брат, пробило брешь в твоем величье?

Миг слабости, минута безразличья?

Но брешь твоя теперь зияет в нас.

Но я порвал эти строки. Кто дал мне право перекладывать на другого вину за свои неудачи?

Этот другой - всего лишь повод. И обвинение вовсе не ему адресовано. Самого себя хотел я призвать к ответу.

Я стою посредине между тем, кто был до меня, и тем, кто придет после. И если тот, кто придет, оглянется, ища совета, он увидит сначала меня, и я, стоящий посредине, смогу прикрыть собой того, кто был до меня. Но если в этот миг я буду беспомощно стоять на коленях, он сможет через мое плечо заглянуть в более отдаленное от него прошлое.