— Все-таки где ты откопал этого садовника Великих Моголов? — спросила она. Отец, казалось, не расслышал ее вопроса, и она настойчиво переспросила: — Я о Шалимаре, о твоем водителе с вымышленным именем. Он хотя бы прошел письменный тест по языку?

— Пусть это тебя не волнует, — небрежно бросил он, что как раз и заставило ее забеспокоиться. — Ну, с днем рождения тебя, — заторопился Макс. — Un bisou

После его убийства Индия увидит в телевизионной передаче Горбачёва. Он сходил с самолета, доставившего его в Москву после неудавшегося коммунистического переворота. У него было потрясенное, помятое лицо, нечеткое, словно на акварели, пострадавшей от дождя. Кто-то задал ему вопрос, не собирается ли он выйти из коммунистической партии. Лицо его выразило растерянность, и это говорило само за себя: он потерял хватку. Партия была его колыбелью, делом всей его жизни. Отказаться от партии? Запретить ее? Да как можно! Нет, нет и нет! Все в нем протестовало, тело вибрировало, а взгляд был совсем потерянный. И в это решающее мгновение он утратил всякую политическую значимость; История промчалась мимо него, а он превратился в хичхайкера — в обыкновенного пешехода, стоявшего на обочине магистрали, которую он сам же и проложил в дни своей славы, меж тем как мимо на бешеной скорости летели в будущее машины-ельцины. Выходило, что и для человека Власти его дворец-лабиринт — предательски опасное место. Кончается тем, что на обратном пути ему тоже приходится прорываться сквозь стаи человекоподобных хищных птиц. Он выходит из своего дворца с пустыми руками, и толпа глумится над ним. Горбачёв напомнил ей пророка Моисея, который так и не смог ступить на Землю обетованную. И отца — в тот вечер, когда он смотрел на закат.