Пока же в четырехугольничке двенадцатом было записано: "Пиши, пока молодой. Под старость голова будет до отказа заполнена всяческими замыслами, ни один из которых так и не будет реализован по-настоящему".
Запись тринадцатая гласила: "Выдающиеся личности сделаны из разных материалов: гипса, мрамора и бронзы. Гипсовые могут быть не менее значительными, чем бронзовые, но при падении разбиваются в пыль; мраморные разбиваются на куски, которые можно собрать, посадив на клей или штыри. Бронзовым - не делается ничего: ну, ввинтил в шею какой-нибудь винтик и насадил на винтик голову - все дела".
Запись пятнадцатая: "Человек не может думать совсем"по-другому" и по-новому, он может думать по-другому, но в том же направлении".
Присутствующие отнеслись к труду Гордеева иронически: "Делать нечего этой самой литинтеллигенции!" И, кажется, один только генерал Желнин воспринял это дело как дело, хотя и не был согласен с Шукшиным-Гордеевым: "Вот и Россия была одной из двух-трех главных вооруженных держав мира. Рассыпалась. Теперь ее истинная роль в истории диаметрально противоположна - быть главным фактором разоружения на Земле. Такой роли еще не играла ни одна страна". И генерал пожелал успеха литературоведу Гордееву: пусть бы припомнились все до одного пункты его сна о Шукшине, пусть бы он пожил еще сколько-то годков - кому плохо? Здоровьишком Гордеев вроде бы не страдал, лет ему всего-то семьдесят шесть. И мертвому Шукшину тоже было бы неплохо, если бы Гордеев пожил еще. И генералу Желнину было бы интересно: он любил Шукшина, а раз так - значит, у России все-таки маячит перспектива. Неплохая. И, конечно, историческая. Обеспеченная благодарностью со стороны человечества. (Без этого России не спится, не живется.)
Однако уже после третьих клубных похорон наступил период затишья: члены Клуба собирались, обсуждали интересующие их темы, ругали жизнь - ее нельзя было не ругать, все старились, но мало кто умирал по собственному желанию.