Желнин отдал распоряжение дочерям покопаться по кладовым и на чердаке, какая есть устаревшая военная форма - отдать Митрию.
- Так генеральская же! С лампасами?
- Лампасы - спороть. Впрочем, лампасы не погоны, ни о чем не говорят. Казаки-мальчишки - те сызмальства в лампасах. И ничего. Никто их в комендатуру не отводит.
Когда Митроху одели-обули, он пришел в изумление:
- Надо же, Митька - и в генеральском! Чудеса!
- Великовато на тебе!
- Вот если бы мало было да на меня не влазило, вот тогда худо!
И стал Митюха завсегдатаем у Желнина, подкармливался, мелкие услуги оказывал: сбегать куда, что принести-унести. После поступил в госучреждение курьером, и выделили ему комнатушку 6,8 квадратных метра в каком-то дряхлом барачном общежитии, на краю города. Кажется, это было заброшенное казарменное помещение.
В "новой" одежке-обувке Митюха был счастлив, может быть, как никогда в жизни. Он был тощим, длинным и глуповатым, при том что глупым никогда не был, в школе числился чуть ли не отличником. Просто глуповатое выражение лица он считал самым удобным. Умники в его представлении были людьми глупыми и никому не нужными. Лишняя нагрузка на человечество.
Убитый (выстрелом в затылок) Митюха на экране телевизора был очень похож на живого: нескладный, почти вдвое сложившийся, он все равно выглядел длинным, с почти что тем же глуповатым выражением лица, разве что чуть поумнее, чуть позадумчивее. "В общем, каким ты был, таким ты и остался", сказала Нинка, а Ленка тотчас отвернулась от экрана.
Дело это было для угрозыска плевое: ясно, что к убийству имели отношение те люди, которые вселились в Митюхину комнату, они с ним сначала судились, а потом решили кончить одним махом.