— Ничего страшного, — ответил Дженкин, — все замечательно. Черт! Проклятый сэндвич! — Огурец с его сэндвича соскользнул на пол.

— А Вайолет не сказала, почему не смогла прийти? — спросила Роуз.

— Нет, да это и так известно. Не желает видеть такое множество счастливых смеющихся молодых людей. Не желает видеть, как мы тут без устали счастливо смеемся.

— Кто ее за это осудит? — пробормотал Дженкин.

— Она, вероятно, была бы рада приглашению, — сказала Роуз. — Может, ей не хотелось видеть Тамар такой счастливой. Родители способны любить своих чад и вместе с тем завидовать им. — И добавила часто повторявшееся: — Надо что-то делать с Вайолет.

— Я не заметил Тамар и Конрада, а вы? — сказал Джерард. — Забыл позвать их сюда на бокал шампанского.

— Им с нами будет неинтересно! — откликнулась Роуз.

— Они выглядят такими юными, вся эта молодежь, согласитесь, — продолжал Джерард. — Ах, le jeunesse, jeunesse!

— Не то что у нас, — поддержал Дженкин, — с печатью страстей, непримиримости и пьянства!

— Вы двое выглядите как дети, — сказала Роуз, — по крайней мере Дженкин. Ну а Джерард как… — Она недоговорила, избегая делать комичное сравнение.

— Мы и были детьми тогда, — ответил Джерард.

— А, вы о том, что мы были марксистами, — сказал Дженкин. — Или воображали себя платониками, или кем-то в этом роде. Вы до сих пор не избавились от этого увлечения.

— Мы думали, что сможем создать некое действительно цивилизованное альтернативное общество, — возразил Джерард, — у нас была вера, мы верили.

— Дженкин все еще верит, — сказала Роуз. — Во что ты веришь, Дженкин?

— В новую теологию! — мгновенно откликнулся Дженкин.

— Не говори глупости!

— Ты не о новом ли марксизме, — спросил Джерард, — это ведь почти то же самое?