- Орлов.

Илья вскинул брови:

- Ну, тогда я Остерман. Или Истмен, как говорили в Нью-Йорке. А хочешь, зови меня по-испански, Гильермо Ориентес. Или запросто, дон Гильермо. Ты, наверно, из военных? У них, я заметил, привычка такая, всех по фамилии называть.

Орлов и в самом деле всех своих однокашников, кадетов-юнкеров, помнил только по фамилиям и только немногих еще и по кличкам. А имена в памяти не сохранились.

- В училище я был «Орлов Черный», - сказал он. - Потому что в моей же роте числился второй Орлов, блондин. А так-то я Павел.

- Это другое дело. Что ты там за бортом держишь?

Орлов показал ему обезглавленную курицу. Остерман расхохотался:

- Узнаю милейшего Петровича! Держу пари, он и ощипывать приказал тебе? И потрошить?

- Только ощипывать.

Илья уселся прямо на палубу, в тень под навес, прикрывавший корму, и закричал:

- Эй, на камбузе!

Из окна кормовой надстройки показалась голова, обвязанная белым платком:

- Чего голосишь-то?

- Не спи, Макарушка, замерзнешь. Принеси-ка нам чего-нибудь. Ну, ты знаешь.

Кок, молодой полусонный парнишка, принес им деревянное блюдо с крупно порезанными лимонами, парой длинных стручков желтого перца и дольками порубленного ананаса. Илья вручил ему курицу и мешок для перьев.

- Тяпнешь с нами?

- Нешто я очумел, по такой-то жаре еще и зельем травиться? - покачал головой кок и удалился.

- По какой такой жаре? - удивился Илья, разливая по кружкам. - Погоды стоят изумительные. Вот дома у меня сейчас жара так жара, не то что здесь. Со знакомством, Паша.

Когда-то Орлов не выносил фамильярности. Этот Илья не имел никакого права называть его Пашей - он не был ни его родней, ни ровесником, он не был даже военным. Но годы, проведенные в Америке, отучили капитана Орлова обращать внимание на условности. Он тут со всеми был на «ты» - с сенаторами и с бандитами, с миллиардерами и с нищими. И в этом «ты» всегда содержалась порция уважения, одинаковая для всех.